Летучий гусар
(из книги «Король чёрный, король белый»)
Читатели моих записок, любезно размещаемых издателями в журналах, уже, наверное, помнят о перипетиях моих приключений, когда ещё до войны 1812 года я через всю Европу тайно вёз золото и письмо будущему императору Франции Наполеону. Золото, понятно, я доставлял не своё, да и письмо было не от тётушки из Конотопа. Наш монарх – император Павел предлагал в том послании руку дружбы набирающему силу генералу Бонапарту. Естественно, это не могло понравиться нашим вечным друзьям-врагам австрийцам. Так что в пути мне приходилось беречься не только разбойников, которых могло заинтересовать золото, но и австрийской разведки, охочей до чужих секретов.
Золото в саквояже, оттягивающее руку, сильно упрощало мою задачу – как можно быстрее проникнуть на остров Корсика, где Наполеон Бонапарт должен был отдыхать после египетского похода. Нанятые откормленные лошади и кучер, подогретый оплатой и чаркой доппель-кюммеля сверх расходов, служили на совесть. Средств я не жалел – особенно когда заметил подозрительную карету, следующую за мной целый день. Пришлось от неё отрываться ночью, бежать как тать. Во весь дух, не останавливаясь ни на час, мчался я в сторону Альп. Мимо мелькали аккуратные, будто стриженые по линейке, луга, квадратики лесов, перпендикуляры развилок, пряничные деревушки. Мы с очередным кучером прошивали эту блажную тишь со скоростью ружейной пули. Не успеет крестьянин, охочий до новостей, отставить в сторону вилы и подойти к каменной ограде взглянуть, чья это повозка тарахтит по булыжной мостовой у ратуши, как мы уже далече и от крестьянина, и от ратуши!
Нанятые лошади бежали всё медленнее и медленнее, дорога то и дело дыбилась, взбиралась вверх – в высокие, поросшие грабом и дубом горы. Вёрсты теперь отмерялись в перегонах между озёрами – Ким-Зее, Тегерн-Зее, Вальхен-Зее, Форген-Зее… И вот в деревушке Вассен о двадцати домах, что, словно стадо потерявшихся овец, сбились в кучку у подножия горы, мой кучер объявил, что дальше дороги нет. Я вышел из повозки, огляделся. Малый был прав: к деревне с окрестных склонов сбегались только козьи тропки. Не торгуясь, поскольку время было важнее денег, я купил у кучера лошадей и оставил несчастного немца тупо созерцать с облучка пустые оглобли.
Ни постоялого двора, ни самой убогой харчевни в деревушке не обнаружилось. Но проводник, на моё счастье, нашёлся.
– Италия, понимаешь? Через горы – самой короткой дорогой! Десять, да чёрт с тобой – одиннадцать золотых плачу! Пять задатком, шесть потом.
Долговязый, сонный, будто сытое порося, парень без интереса взирал на меня и молчал, что-то прикидывая. Я посмотрел на его ноги, обутые в грубые башмаки, на гольфы из толстой шерстяной нити, потёртые на нижних манжетах серые панталоны и простую рубаху навыпуск. Неужели одиннадцать золотых для него мало?
– Послушай! – я хлопнул его по твердому, как сосновое полено, плечу. – Я в горах бывал и много хлопот не доставлю. К тому же у меня есть две лошади.
Теперь проводник перевёл взгляд на моих кобылок. Да уж, красотой они не страдали. У одной опухшие от вечной работы бабки, у другой спина потёрта седлом и копыта, похоже, слоятся. Но чем богаты, тому и рады.
– Хорошо! – кивнул вдруг проводник и, развернувшись ко мне спиной, скрылся в своей хижине.
Это было единственное слово, которое я услышал от этого молчаливого сына гор. Позже на все мои вопросы он либо объяснялся знаками, либо и вовсе ничего не говорил. Он даже имени своего не удосужился назвать. Так что мне пришлось величать его наугад – Францем.
Франц вышел из хижины очень скоро. На голове его появилась щегольская шапочка с пером зелёного отлива, за плечами висела холщовая сумка, из которой выглядывал край тёплой куртки. Палкой, которую он сжимал в ладони, проводник указал мне направление и зашагал вперёд.
– Постой! – крикнул я. – Лошадь-то забыл!
Франц, не оглянувшись, только досадливо махнул рукой. Пришлось мою нестроевую кавалерию отдать кучеру. Он, бедняга, и так принимал меня за убогого, чьей манией была дикая, по его меркам, скорость.
А теперь, когда я сначала купил у него лошадей, а потом вернул, он и вовсе укрепился в своей мысли, что я ненормальный и ему жутко повезло остаться в живых после общения с таким буйным сумасшедшим, что запросто на каком-нибудь перегоне мог перерезать ему горло.
Франц шагал в гору споро, словно засидевшаяся за зиму в хлеве скотинка. Его жилистые ноги так и мелькали на тропинке, усеянной острым щебнем. Казалось, он вовсе и не замечал, что приходится всё время подниматься.
Поначалу я едва поспевал за проводником. Согласитесь, не дело кавалерийского офицера гарцевать по склонам на своих двоих. Но очень скоро, пару раз ушибив ноги о камень и чуть не вывихнув ступню, я понял, что Франц был прав, оставив наших лошадей внизу. Хотя проводник попался мне на редкость молчаливый, но дело своё он знал: топал и топал себе вперёд, как неутомимый оловянный солдатик, дотемна.
На ночлег мы устроились в какой-то пещере, поужинали черствым, подозрительно попахивающим плесенью хлебом и сочным репчатым луком. Огня Франц разводить не стал, что, впрочем, мне было на руку — попасться в руки австрийской пограничной стражи мне вовсе не улыбалось.
В путь Франц поднял меня ни свет ни заря. Нет, гусары – не штабные неженки, они поднимаются рано. Зевая во весь рот, я едва успел отряхнуть плащ, в который был закутан, как пришлось быстро двинуться вслед за растворяющейся в предутреннем тумане фигурой Франца.
Сказать, что мой проводник проявлял мало дружелюбия, было бы слишком большим преувеличением. Такого качества, видно, не водилось у него с рождения. Видя подобную угрюмость, на ночь, на случай нападения, я положил рядом с собой хорошую каменюку. Ещё одна ночь прошла, а Франц не позарился на моё, вернее, вручённое мне золото, и я успокоился. Но бдительности не потерял — Франц не имел привычки оглядываться на спутника, то шагал по тропинке, то вдруг, посмотрев на горные пики, резко сворачивал и двигался вдоль какого-нибудь камнепада, срезая путь одному ему известным способом.
Трудно описать красоту альпийских лугов, которые раскинулись перед нами утром. Зелёная трава, которая по сочности цвета могла соперничать разве что с голубым небом, белые, как клавиши фортепиано, эдельвейсы, чёрные камни с зелеными проплешинами лишайников – всё так и просилось на картину художника, пресытившегося знойной натурой Италии.
Однако очень скоро мне стало не до красот. Ноги я сбил в первый же день и очень скоро на себе познал, как чувствует себя лошадь, потерявшая подковы и вынужденная брести по каменистой местности с незащищёнными копытами. Франц тоже, видно, стал подуставать, а может, ему, как и мне, не хватало на высоте воздуха. Мы уже подходили к кромке вечных снегов, когда Франц жестом указал мне на большой плоский камень. Я присел, с удовольствием разминая ноги. Тем временем мой проводник вынул из-за пазухи чистую тряпицу, в которую был завёрнут всё тот же поднадоевший чёрствый хлеб, луковицы, положил эту нехитрую снедь на камень, а рядом, словно бутылку старого бургундского, с гордостью водрузил фляжку с водой.
Не успели мы начать трапезу, как Франц жестом фокусника, в два касания, свернул всю нашу еду в узелок, сунул тот за пазуху, смахнул рукой с камня просыпанные мной хлебные крошки и потянул меня за рукав к ближайшему укрытию. Едва мы успели устроиться в небольшой расщелине, поросшей кривым кустарником с мелкими листочками, как я понял, почему Франц неожиданно прервал наш обед.
На тропинке послышались чьи-то шаги и негромкий разговор на диалекте, которого я не понимал. Осторожно выглядывая из-за камня, я, наконец, увидел красный колпак, всплывающий на линии гор и горизонта, седые кустистые брови, крупный нос, опирающийся на поджелтённые табаком усы, спрятавшийся за трубкой рот, плечи и, наконец, всего человека целиком. Голову его венчал замысловатый тюрбан; вместо кафтана была натянута украшенная шнурами венгерка; красные шаровары, ярким водопадом вырывающиеся из-под белой юбки, утопали в щегольских, расшитых цветной нитью сапожках. Вслед за первым мужчиной на тропинке показались ещё четверо – все они были обряжены не менее экзотично.
По нестроевой одежде я узнал сережан и мысленно поаплодировал Францу. Эти суровые стражи гор из добровольцев имели обыкновение отрезать головы подозрительным людям, встретившимся на их пути, насаживать добычу на пики и предъявлять своему начальству для последующего опознания и допроса. Лучше уж австрийский конный дозор, чем эти полудикие сережане.
Я было уже собрался перевести дух, потому как пограничный дозор шёл не менее скоро, чем мой проводник, но тут пятёрка стражников остановилась и села на тот самый камень, на котором мы собирались трапезничать всего пару минут назад. Тут уж я решил добавить золотой из моих запасов к одиннадцати, обещанных проводнику. Не смахни он вовремя крошки на землю, опытные вояки тут же сделали бы выводы и принялись искать неизвестных, которые шастают по местным горам. Или они уже разыскивают неизвестного, то есть меня – по приказу австрийцев?
Сам Франц никаких эмоций не проявлял. Он сидел в расщелине, в самой удобной позе, какую можно было принять в данных обстоятельствах, и дремал. Сережане пустили по кругу флягу с каким-то крепким напитком. Крепок он был настолько, что после каждого глотка они довольно крякали, а до меня доносился сладковатый запах спирта. Обдав напоследок местную флору и фауну клубами сгоревшего в трубках едкого табака-самосада, сережане двинулись прочь.
Больше в тот день никаких происшествий не случилось. На закате мы вышли к Чёртову мосту. Вокруг стремительно темнело, солнце бросало последние недобрые взгляды на пики гор. Сам мост еле выделялся на тёмном фоне расщелины, зато хорошо были видны белые мундиры австрийской пограничной стражи. Вот ведь незадача! И как я не подумал о том, что нам придётся пробираться мимо этого места! Была бы рядом лошадёнка, можно было бы попробовать на всем скаку перемахнуть через мост, подобно чудо-богатырям Суворова, а там – ищи ветер в горах! Но лошадей у нас не было…
Зато у дороги стояла разобранная когда-то суворовскими солдатами и заново отстроенная сторожка, на веранде которой, зыркая глазами по окрестностям, сидел австрийский офицер. Дав мне налюбоваться историческим местом – именно тут русские войска во время швейцарского похода первый раз дали прикурить непобедимым французам — проводник знаком показал мне, что нужно двигаться левее. Я уже привык подчиняться хитрому малому и потому, аккуратно, боясь сдвинуть хоть камешек, двинулся за ним.
Мы пробирались вдоль расщелины, уходя всё дальше от Чёртова моста. Франц выглядывал одному ему известные приметы и двигался бесплотной тенью все дальше и дальше. Но вот он остановился, тревожно вглядываясь в другую сторону расщелины. Потом негромко свистнул. К моему великому изумлению, с той стороны кто-то дважды свистнул в ответ. Франц нашарил в кустах длиннющий шест с рогулькой на конце и выставил его в сторону, словно нащупывая что-то над бездной, которая где-то далеко внизу клубилась туманом. Неужели он думает перекинуть эту хлипкую жёрдочку на ту сторону, а потом затянет меня на неё? Ну уж нет! Лучше с боем прорываться через австрийский пикет! И тут я увидел, что навстречу шесту Франца, с той стороны, движется похожий шест, на котором укреплена верёвка. Франц ловко подхватил ее своей рогулькой и потихоньку стал подтягивать к себе, перебирая шест руками.
Он сноровисто привязал добычу к корню дерева и негромко свистнул ещё раз. Снова в ход были пущены шесты, и проводник переправил на нашу сторону вторую верёвку, которую привязал к тому же дереву, но выше, на уровне моей груди. Из своей котомки он вынул третью верёвку, жестом приказал мне поднять руки, обвязал ею меня вокруг пояса, и, сделав петлю, закинул её на верхнюю верёвку. Теперь я понял, что он задумал. Горные егеря Багратиона называли такую штуковину «обезьяний мост» или «петрушка». Увы, я не был ни цепкой обезьяной, ни бесчувственной куклой. Шаткую опору, конца которой я и не видел, трепал ветер, рёв горного потока, несущегося внизу со скоростью фельдъегерской повозки, навевал не самые лучшие мысли.
Эх, была не была! Да, я не обезьяна и не бесчувственная кукла, но я гусар, а русскому гусару всё нипочём. Пусть хоть сам чёрт хвостом дёргает мою верёвку. Ничего, удержусь и стану по-настоящему летучим гусаром.
Держась руками за верхнюю верёвку, я сделал первый, самый трудный шаг и повис над бездной. Теперь, плавно перемещая ногу по нижней верёвке, я уходил всё дальше и дальше с левой стороны расщелины на правую. Франц, прислонившись к дереву, лениво, словно принимая мой подвиг как должное, наблюдал за моими опасливыми движениями. Чтобы немец не очень-то задирал нос, я двинулся быстрее и увереннее. И тут правая моя нога, обутая в сапог, потерявший каблук, соскользнула вниз. В грудь будто плеснули целым ведром холоднющей воды. Но страховка, предусмотрительно прикреплённая ко мне Францем, спасла меня. Я повис на верёвках, путаясь в них, как муха, попавшая в липкую паутину, и с полминуты висел над пропастью, переводя дух. Да, наличие пусть маленьких, пусть воробьиных крылышек, сейчас бы очень не помешало летучему гусару! Кончились мои сомнения тем, что я опять нашарил ногами нижнюю верёвку и, прикрыв глаза, которые так и норовили разглядеть на дне ущелья мою будущую могилку, принялся перебирать руками и ногами.
Боже, какое счастье было почувствовать под собой не колышущуюся опору, а твёрдую землю. От удовольствия я даже пару раз притопнул по ней, словно собирался станцевать барыню.
Не успел я перевести дух и найти того человека, который передал нам веревку, как рядом со мной оказался Франц. Он справился с переправой куда как быстрее и ловчее меня. Не дав себе отдыха, он тут же отвязал верхнюю веревку, примостил её на шест и, коротко свистнув, передал её на ту сторону, откуда только что перебрался. Уничтожив все следы переправы, он впервые поощрительно похлопал меня по плечу и махнул рукой, показывая, что рассиживаться нам некогда. Да я, право слово, и сам хотел подальше унести ноги от этого места, где испытал самый большой в своей жизни страх.
На следующий день дорога пошла куда веселее, под откос. Вот остались позади козырьки снега, повылезли на свет божий лютики-цветочки, забегали по склонам коровки и стало настолько тепло, что я снял свой далёкий от идеальной чистоты плащ и понёс его на плече.
В виду первой же деревушки Франц остановился и протянул мне открытую ладонь. Значит, мы были уже в Италии! Я порылся в саквояже и протянул ему тринадцать золотых. Одиннадцать – за то, что он перевёл меня через Альпы, один золотой – за сережан и один – за переправу. То ли ему не понравилось несчастливое число, то ли он был так же честен и щепетилен, как и вынослив, но Франц покачал головой и отдал две монеты мне обратно. Так и не сказав ни слова, проводник повернулся ко мне спиной и зашагал в гору — легко, будто не было за его плечами нескольких дней утомительного пути по серпантинам. Я же, проводив его взглядом, усмехнулся, ибо к моей коллекции человеческих типов прибавился ещё один, весьма неординарный, и зашагал в противоположном направлении – в солнечную Италию.
